Он не пил. Просто жил в бутылке.

Дед с отцом орали на кухне, разбивая водочные стопки об пол. Я, пятилетний, смотрел на их красные лица и думал: вот это мужская работа. Сидеть и ненавидеть друг друга до хрипоты. Мама молча собирала осколки. Её первый муж уже лежал под снегом, второй — медленно растворялся в этом кухонном аду.

Мои ноги, которые в детстве были колесом, выпрямились. Стали длинными. Но правое колено распухало от артрита — осложнение после вечных бронхитов. Мама, худющая кассирша, носила меня на руках, уже большого, и сорвала спину навсегда. Я плакал, прилипал к отцу, хотя от него пахло только перегаром и ложью.

Он не был запойным. Он был «уставшим». Его выходные плавно текли в рабочие дни через похмелье и вранье начальству. Он перехоронил всю родню в своих историях. Алкоголизм — это не драма. Это скучный, липкий быт, который стирает лица.

Мы съехали от деда, когда мама наскребла на квартиру. Новые стены. Старая война. Дед, у которого отнялись ноги, остался доживать в той самой кухне. Отец в новой — продолжил.

Ты думаешь, зависимость — это гены? Нет. Это молчаливое разрешение, которое висит в воздухе, как запах дешевого табака. Пока один ломает спину, другие ломают жизни.

Выбор не в том, пить или нет. А в том, выйти из этой кухни — или остаться в ней навсегда.

Подпишись, если хочешь сломать шаблон.